Точно то же потом бесплодное усилие чувствуется и в создании нравственно здоровых мужских типов: государственный муж и забившийся в глушь чиновник..
Я поскорей выкарабкался на другую сторону и пошел, забирая влево, вдоль осинника. Летучие мыши уже носились над его заснувшими верхушками, таинственно кружась и дрожа на см..
рщину и учредить весьма умеренный оброк; но и туткрестьяне, пользуясь его слабостию, на первый год выпросили себе нарочитуюльготу, а в следующие более двух третей оброка платили ореха..
Начинается сказка от сивки, от бурки, от вещей каурки; рассказывается не сзади, а спереди, не как дядя Селиван тулуп надевал. А эта сказка мною не выдумана, из старых лык не выплетена и заново шелком не выстрочена: мне ее по летним дням да по осенним ночам рассказывал Савка-Журавка долгоног, железный нос. Савка-Журавка по двору ходит, черным глазом поводит, с ноги на ногу переступает, долгую шею через плетень перегибает, острым носом друга и недруга допекает. А как крыльями встрепенется да звонким голосом озовется: "кур-лы-курлы!" - так у всякого и ушки на макушке, и слюнка изо рта потечет... Савка-Журавка голосную песню затягивает, умную речь заговаривает и такую сказку рассказывает... курлы-курлы! Во славном городе во Чухломе жила-была старушка горемычная, вдова человека посадского, а имя ей Улита Минеевна. Муж ее Авдей Федулов, не тем покойник-свет будь помянут! большой был гуляка: торг повести да на счетах раскинуть не его было дело; а пиры пировать, да именины справлять - его подавай. Так и все свои животы прогулял да пропил, а не в добрый час и его самого подняли мертвого в царевом кружале под лавкою. Бедная вдова после его смерти обливала горючими слезами не столько могилу своего друга сердечного, сколько свое вдовье платье и сиротские недоимки. Не было у нее, что называется, чем собаки из двора выманить; а которых крох не растерял покойный ее сожитель, и те пошли по его же душе, на похороны да на поминки. Худо быть человеку семейному горьким пьяницей: и перед богом грешит, и людей смешит, и чужой век заедает. Не на радость остался и сынок бедной вдове горемычной, единое ее детище, Никита: и тот по отцу пошел. Пить не пришла еще ему пора, потому что после отца он остался мо-лоденек, годов о двенадцати; зато к работе его, бывало, не присадишь. Мать бедная перебивалась кое-как своими трудами, из того кормила его и одевала; а он только с утра до ночи рыскал по улицам да играл в бабки с чужими ребятами. Этого дела, нечего сказать, был он мастер; а как, по пословице, всякое дело мастера боится, то и бабки словно его боялись и слушались. Не выискивалось еще молодца, кто б обыграл Никиту Вдовинича: такое в насмешку дали ему на улице прозвание вместо Никиты Авдеича. Никитино уменье не полюбилось соседним ребятам, которых он день при дне дочиста обыгрывал, так что они не могли у себя напастись бабок. Не раз они щипали Вдовинича за его удачу и однажды стакнулись ворваться всей гурьбой к нему в дом и отъемом отнять у него все бабки. Шепнул ли кто Никите, сам ли он догадался, - только он как-то об этом спроведал. "Постой же! - молвил он сам про себя.- Я упрячу мои бабки в такое место, куда из этих сорванцов ни один не посмеет просунуть нос". Сказано и сделано: как наступила ночь, Никита Вдовинич собрал все свои бабки, склал их в запол и снес на кладбище. Там отыскал он могилу своего отца и принялся рыть в ней яму, чтобы туда спрятать любимую свою потеху до поры до времени. Видно, Никита, хоть и слыл дурачком и служил посмешищем всему соседнему миру, а был-таки себе на уме: небось не стал же рыться в чужой могиле! Он смекнул, что и после смерти свой своему поневоле друг.
... Но вот, в начале шестидесятых, моровое поветрие пебрины напрочь
загубило рассадники шелкопряда в Европе, пахнув к тому же за море, в Африку,
а по слухам, и в Индию. Когда в 1861 Эрве Жонкур вернулся из очередного
путешествия со свежей кладкой яиц, спустя два месяца почти весь выводок был
охвачен недугом. Для Лавильдье, как и для множества других мест,
благоденствие которых держалось на шелковом деле, тот год показался началом
конца. Наука была бессильна разгадать причины мора. Весь белый свет, до
крайних своих пределов, находился точно в плену у загадочного колдовства.
-- Весь, да не весь, -- тихо молвил Бальдабью. -- Да не весь, --
добавил он, разбавляя на два пальца свой "Перно".
6
Бальдабью был тем самым человеком, который появился в здешних краях
двадцать лет назад, прямиком направился к городскому голове, без объявлений
вломился в его кабинет, раскинул на столе шелковый шарф цвета вечерней зари
и спросил:
-- Как по-вашему, что это?
-- Женские фитюльки.
-- Не угадали. Фитюльки, только мужские: звонкая монета.
Городской голова велел выставить его за дверь. Тогда Бальдабью построил
вниз по реке прядильню, на опушке леса -- ригу для разведения шелкопряда, а
на развилке вивьерской дороги -- церковку в честь святой Агнессы. Нанял
десятка три работников, выписал из Италии диковинную деревянную машину --
сплошные шестеренки да колесики -- и не изрек ни слова еще семь месяцев.
Потом снова нагрянул к городскому голове и выложил на стол тридцать тысяч
франков крупными купюрами в аккуратных стопках.
-- Как, по-вашему, что это?
-- Звонкая монета.
-- Не угадали. Это доказательство того, что вы олух царя небесного.
Бальдабью собрал деньги, запихнул их в суму и пошел к выходу.
Городской голова остановил его:
-- Что от меня требуется, черт подери?
-- Ничего -- и вы станете самым богатым городским головой в округе.
Через пять лет в Лавильдье было семь прядилен; городок стал одним из
главных шелководческих и ткацких центров Европы...
