"Сначала, - говорю я себе, - всё больше людей входит в театр, затем всё меньше. В конце концов никто уже не входит в театр". "Спектакль начался", - думаю я, встаю и направляюсь к центру города...
Как всегда, он сейчас же овладел разговором. И у него был всегдашний странный его вид: на губах улыбка какого-то бессознательного юродства, в наклоненной..
Возможно, потому, что ее мать не знала английского, а еще и потому, что Юнис в детстве заикалась, она наслаждается тем, что говорит так кругло, яз..
..- Иван, подними его! - Не дотрагивайся до меня, хам! - сказал мнимо пьяный и поспешно встал на ноги. Это был человек высокого роста, с щетинистою бородою и всклокоченными на голове волосами. Лицо его было бледно и сухо и при лунном свете казалось как бы мертвым; мутные, бродящие глаза его показывали, что голова его не в самом здоровом состоянии. - А, да это наш полоумный,- вскричал кучер, очнувшись от страха,- в городе зовут его Василь дурный. - Дурный!-подхватил Василь, передразнивая кучера.- Правда, Василь не обижает бедных лошадей и не продает их сена и овса на сторону, не бьет понапрасну бедного козла на конюшне, не ходит в кабак по ночам и не бранит тайком своего барина. Василь боится бога, ходит в церковь, читает молитвы и поет стихиры; Василь живет подаянием, а боже избави его красть или обманывать. Во всю эту речь кучер стоял как сам не свой, повеся голову и утупя глаза в землю, как будто искал чего-то под ногами. Мельский между тем улыбался и поглядывал то на кучера, то на полоумного, который стоял без шляпы, в черном, длинном платье толстого сукна, сшитом наподобие монашеского подрясника; подпоясан он был узким ремнем с железною ржавою пряжкою; обуви на нем вовсе не было; в руке держал он длинную палку с вырезанными на коре ее узорами. - Иван,- сказал Мельский кучеру,- ступай в ту сторону, куда убежали лошади, и старайся их отыскать! - Ступай! - примолвил юродивый.- Найдешь и не возьмешь; отзовутся и не дадутся. Кучер отправился искать лошадей, а Мельский пошел по дороге к городу. Полоумный, не отставая от него, шел широкими скорыми шагами, размахивая и опираясь своею палкою, и напевал духовные песни. С Мельским он не заводил разговора. Мельский воспитан был в нынешнем веке и по-нынешнему, следовательно, вовсе без предрассудков. Но странный его спутник вселял в него какое-то незнакомое чувство: то был не суеверный страх и не подозрение, а нечто между тем и другим. Грубый, сиповатый голос полоумного и унывные напевы стихир из панихиды терзали слух молодого офицера и разливали в душе его тоску непонятную. Во всю дорогу Василь пел и не говорил ни слова; Мель-ский молчал и как бы боялся завести с ним разговор. Таким образом прибыли они к городской заставе. Часовой окликнул и, взглянув на мундир и на лицо Мельского, почтительно дал ему дорогу; но, как можно было заметить в светлую лунную ночь, солдат казался удивленным, увидя своего полка офицера пешком и с таким странным товарищем. - Ваше благородие,- сказал вполголоса служивый, подойдя к Мельскому,- не прикажете ли задержать этого бродягу? Он иногда раз двадцать за ночь проходит туда и назад чрез заставу, и бог знает, что у него за дела и все ли доброе на уме? - Бродягу! - громко сказал полоумный.- А задержал ли ты того бродягу, который когда-то без спроса отлучался от полка и явился тогда, как его за шею приволокли? Ему бы палочки, палочки... много, много! Благо, что командир добрый, пожалел его спины. Солдат остолбенел, а Мельский с удивлением смотрел на юродивого.
... Подбородок плавал в грязной луже его собственной крови, одно колено
было прижато к животу.
Причиной смерти явилась короткая рана, нанесенная холодным оружием, перерезавшая
горло от кадыка до яремной вены. Кожа с лица была содрана до самых костей.
Мастеру Монтерге стоило большого труда признать в набухшем кровью трупе тело
своего ученика; однако, сколько бы он ни противился мысли, что эти останки
принадлежали Пьетро делла Кьеза, доказательства были неоспоримы. Монтерга знал
его, как никто другой. Словно бы нехотя, в конце концов он объявил, что
маленький шрам на правом плече, продолговатой формы пятно на спине и две парные
родинки на левом бедре действительно и несомненно совпадали с особыми приметами
его ученика. Как будто чтобы рассеять последние сомнения, неподалеку от сарая
была найдена одежда Пьетро, разбросанная по лесу.
Останки разложились уже настолько, что не было даже возможности отпеть Пьетро в
открытом гробу. И не только из-за зловония, исходившего от трупа: смертная
судорога так крепко схватила тело, что, чтобы положить юношу в гроб, пришлось
переломать ему кости рук, которые никак не хотели сгибаться.
Мастер Монтерга, устремив взгляд в какую-то неясную точку, расположенную даже
глубже, чем дно могилы, вспоминал день, когда он впервые увидел того, кому было
суждено стать самым верным его учеником.
II
Однажды утром, в 1474 году, в мастерскую Франческо Монтерги зашел аббат Томмазо
Верани, с собой он притащил какие-то свертки. Отец Верани возглавлял тогда
Оспедале дельи Инноченти 2. Он приветствовал художника с особым радушием, было
видно, что он, как никогда, оживлен, не в силах скрыть переполняющее его
возбуждение. Священник бросил на стол несколько холстов, пристально посмотрел на
мастера и попросил высказать свое ученое мнение. Тот взглянул на первый из
рисунков, так некстати принесенных аббатом, поначалу без особого интереса.
Предполагая, что речь идет о дерзновенной попытке самого отца Верани пуститься в
плавание по коварному морю художнического ремесла, Франческо Монтерга решил
проявить снисхождение. Не выказывая никакого энтузиазма, еле заметно покачав
головой, мастер произнес приговор первому рисунку тоном, в котором читалось
предостережение:
— Совсем неплохо...
