Зная название всех наиболее известных сочинений на отечественном языке, он только из некоторых читал отрывки, а большей части совсем не читал...
Басманов, сидя за столиком кафе, смотрел, как мимо него медленно проходила высокая дама в большой..
А на другой стороне вдали расстилался город огромный, и главы его храмов сверкали в огненном отблеске вечернего солнца. На высоком берегу стояли два юноши. Оба, на заре жизни, ..
В. Э. Вацуро, М. И. Гиллельсон. Сквозь “Умственные плотины” (отрывок с письмом О. Сомова к К. Сербиновичу от 1 декабря 1827 года)
...письмо О.М. Сомова к К.С. Сербиновичу от 1 декабря 1827 года.
К.С. Сербинович был цензором “Северных цветов”. Его корреспондент, Орест Михайлович Сомов, известный в свое время критик, прозаик и поэт, близкий знакомый Дельвига, был в это время негласным секретарем дельвиговских изданий. Отправляя в цензуру статьи и стихи для альманахов, он сопровождал их деловыми записками; Сербинович же, человек крайне аккуратный, сохранял их. Так составилась во многих отношениях небезынтересная коллекция писем, одно из которых непосредственно касается интересующей нас статьи.
“Милостивый государь Константин Степанович! - пишет Сомов. - Вчерашний день я два раза был у вас, но не имел удовольствия найти вас дома и потому решил оставить у вас статьи, мною привезенные: недоконченную мною повесть или отрывок “Гайдамак”, которой окончание непременно доставлю вам дня через два, и “Мысли” разных лиц, без подписи, в коих с именем одни только стихи Пушкина. Стихи сии, равно как и самую сию статью, отдавал я г. фон Фоку, а он представлял их А.X. Бенкендорфу, для рассмотрения кем все стихи Пушкина рассматриваются”.
Если мы представим себе, о чем, собственно, идет речь, мы остановимся в недоумении перед странной фразеологией письма Сомова. “Мысли” разных лиц, без подписи. Все это - истинная правда. Здесь есть афоризм Стерна, анекдот о Тредиаковском, цитаты из Паскаля, Вольтера, Шамфора, Карамзина, Байрона и ссылка на Ансело. Не хочет ли Сомов сказать, что эти “лица” и являются фактическими авторами статьи?
“В коих с именем одни только стихи Пушкина”. С дипломатической тонкостью Сомов наводит своего корреспондента на мысль, что вся машина политической полиции приведена в действие из-за эпиграммы “Не знаю где, но не у нас...” - единственного пушкинского отрывка во всей статье. Читая письмо, невозможно понять его иначе, хотя Сомов не произносит ни одного слова лжи. “Стихи сии, равно как и самую сию статью” Сомов посылал в III Отделение, именно стихи и статью, стихи Пушкина и статью “разных лиц”, в которую эти стихи включены как цитата, с полагающейся в таких случаях ссылкой на автора.
Именно так понял дело фон Фок, именно так понял его и Бенкендорф, которому предстояло отправить эпиграмму “Не знаю где, но не у нас...” на просмотр тому, кто в силу собственного соизволения являлся цензором стихов (опять стихов!) Пушкина.
И заметим, что Сомов в точности исполняет предписание, отправляя стихи вместе со статьей. Произведения Пушкина в руках у соответствующих высших должностных лиц. Они могут принимать эти сочинения за не-пушкинские, если им будет угодно.
Сохранилась рукопись этой статьи - та самая, которую посылал Бенкендорфу Сомов. Это - автограф Пушкина, беловой, без помарок, написанный почти каллиграфически. Бенкендорф был, видимо, плохой текстолог и не уловил в этих ровных обезличенных строках характерных примет пушкинского почерка.
При взгляде на автограф разъясняется до конца и смысл несколько загадочных для нас слов Сомова: “отправлял стихи и статью”. Дело в том, что в тексте статьи стихов Пушкина нет. Они были написаны на отдельном листке. В том месте статьи, где они должны были появиться, сделана карандашная помета, видимо, рукой Сомова: “след<уют> стихи”. Итак, стихи Пушкина и чужая статья. “А.X. Бенкендорф сказал, - заключает Сомов, - что для сих маленьких стишков не стоит утруждать г<осударя> и<мператора> и что они могут быть пропущены с одобрения цензуры”.
С одобрения Сербиновича “стихи вместе со статьей” и появились в “Северных цветах на 1828 год”.
Нам предстоит прочитать внимательно текст статьи и попытаться понять, зачем понадобился весь этот рискованный маскарад. Но прежде вернемся к мемуарам Дельвига и внесем в них одно уточнение. «Нежелание беспокоить» Николая I из-за одного-двух стихотворений было естественным и хорошо объясняло, скажем, анаграмму под «Черепом». Но статья, о которой идет речь, была передана Бенкендорфу где-то в конце ноября; 30 ноября Сомов привозит ее Сербиновичу в первый раз. В октябре, если верить Дельвигу, Николай I просмотрел все стихи Пушкина для «Северных цветов».
Если неудобно было досылать дополнительно большое стихотворение, то вдвойне неудобно было беспокоить царя из-за одной эпиграммы, к тому же оборванной посредине.
Очевидно, по каким-то причинам Пушкин настоятельно хотел увидеть свои «мысли» в печати.
... И никакое развитие, никакое познание себя и мира, никакая духовная свобода не дадут мне жалкой физической свободы - свободы располагать своим телом.
--------------
Львов посмеивается, когда я начинаю излагать ему свои возмущения против войны. - Относитесь, батюшка, к вещам попроще, легче жить будет, - говорит он. - Вы думаете, что мне приятна эта резня? Кроме того, что она приносит всем бедствие, она и меня лично обижает, она не дает мне доучиться. Устроят ускоренный выпуск, ушлют резать руки и ноги. А все-таки я не занимаюсь бесплодными размышлениями об ужасах войны, потому что, сколько я ни думай, я ничего не сделаю для ее уничтожения. Право, лучше не думать, а заниматься своим делом. А если пошлют раненых лечить, поеду и лечить. Что ж делать, в такое время нужно жертвовать собой. Кстати, вы знаете, что Маша едет сестрой милосердия? - Неужели? - Третьего дня решилась, а сегодня ушла практиковаться в перевязках. Я ее не отговаривал; спросил только, как она думает устроиться со своим ученьем. "После, говорит, доучусь, если жива буду". Ничего, пусть едет сестренка, доброму научится. - А что ж Кузьма Фомич? - Кузьма молчит, только мрачность на себя напустил зверскую и заниматься совсем перестал. Я за него рад, что сестра уезжает, право, а то просто извелся человек; мучится, тенью за ней ходит, ничего не делает. Ну, уж эта любовь! - Василий Петрович покрутил головой. - Вот и теперь побежал привести ее домой, будто она не ходила по улицам всегда одна! - Мне кажется, Василий Петрович, что нехорошо, что он живет с вами. - Конечно, нехорошо, да кто же мог предвидеть это? Нам с сестрой эта квартира велика: одна комната остается лишняя - отчего ж не пустить в нее хорошего человека? А хороший человек взял да и врезался. Да мне, по правде сказать, и на нее досадно: ну чем Кузьма хуже ее! Добрый, неглупый, славный. А она точно его не замечает...
